?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Павло Вольвач. Отрывок из нового романа. - Елена Мариничева
emarinicheva
emarinicheva
Павло Вольвач. Отрывок из нового романа.
В ближайшее время в Украине выходит новый роман Павла Вольвача «Крещатик-Плаза», главный герой которого - сотрудник украинского бюро радио "Свобода". Предлагаю перевод небольшого отрывка ( размышления героя об украинцах в Праге сейчас - и в 1968-м году):

Я разговаривал с отцом. Думал куда-то в его сторону. Я с ним часто так общаюсь, и в Праге тоже. Будто гляжу на себя со стороны, его глазами, или  высказываю что-то своё, представляя   глаза отца. Прошло каких-то два месяца с тех пор, как отца не стало, ну три, от силы, - как же не поговорить?
«Вот, папа, ты выделял эту страну ещё с 60-х, - щурился я, высунувшись в окно мансарды. Столбики балюстрады  белели, вместе с облачками, на фоне неба. Снизу ревели сирены авто, они здесь почему-то всегда ревут, словно половина Праги умирает от сердечного приступа, ещё четверть - грабит банки, а остальные мчатся, чтобы с ними со всеми  разобраться.  «Пражская весна», Дубчек, «социализм с человеческим лицом» - всё это твои пароли, отец. Как и синий ламинированный разговорник «Говорим по-чешски», что стоял у нас на полке в шкафу. Всё это - родом отсюда. Из черепичной равнины в промежутках между столбцами балюстрады, белевшей у меня перед носом. Но где ты теперь, отец?..»
Равнина придавлена сверху синей волной холма, из которого торчит башня, похожая на Эйфелеву, но словно игрушечная. По всему холму и у его подножия – парк, Петржинские сады. Я  там был недавно. Сошёл с дорожки на траву,  уселся с пивом под дикой грушей и лапчатыми стеблями хрена, сидел пока  не завечерело и полицейские не стали издали поглядывать на меня с нарастающим интересом. Оттуда, из парка на возвышенности, глядел на Нове място, - коряво изломанное черепичными крышами, между которыми, где-то за Мустеком, моя мансарда, - и тоже разговаривал с отцом. Вспоминал про Запорожье, в котором была Дарина, но уже не было ни родителей, ни меня, и про Сан-Пауло, чьи крыши могли, наверное, точно так же громоздиться и которое я никогда не видел. Или какой-нибудь Сент_Жермен ан Ле, -  тоже ведь где-то был. Об этом думалось хмельно и терпко, и ощущалась невозможность  соединения всего в одну целостность. Так всегда с невозможностью соединения. А раз так,  то всё – лишь сон. В который вплетена невозвратность мёртвых. Я ушёл из парка, когда над потемневшей корявостью Нового Мяста начали форматироваться наливающиеся ночной чернотой облака.
На чьей стороне был отец, я помнил. Я, понятно,  был на той же стороне. И остался на ней. Но кто за нас, папа, и вообще – где «мы» и где, интересно, наша сторона? Неужели у стен, к которым жмутся заробитчане (см.сноску), как те две женщины, закарпатка и волынянка, моющие посуду в ресторане в недрах Жижкова, возле которого я, прогуливаясь, их и встретил.
- Они здесь  удивляются, когда мы говорим, что в Украине у нас есть телевизоры или холодильники, - озираясь, наспех докуривала волынянка. – А мы тогда подтруниваем: ну да, мы на деревьях живём! И вообще – у нас хвосты.
Другая тоже было заулыбалась, но тут на пороге заведения возникла толстуха  в фартуке, что-то крикнула, и от курильщиц и следа не осталось. Только непогашеная сигарета тлела на бордюре, удлиняясь пеплом.
Это можно назвать интеграцией в Европу, размышлял я, шагая, а позже - всматриваясь в скошенный потолок мансарды. Какой-нибудь политолог Походчук так и скажет. Или коллега Яшный. Пояснят позитивы. Тодик подскочит, взвизгнув что-то на предмет того, что заробитчане пересылают в страну половину годового бюджета. Что турки, которые трудятся по всей Европе, и особенно в Германии, вкалывают точно так же… Что ирландцы в своё время… Не знаю. Меня тошнит от сосиски в буклях, руки в боки, что покрикивает на этих тёток-ложкомойщиц, и они испуганно исчезают в её гаштете и дальше горбатиться ложкомойками. Тога защитника народа здесь ни при чём, не кривите рот. Тоги нет, да и народ, есть ли. Так говорил когда-то Пронь, будто  откровение изрекал, уставившись бархатным глазом из-под косматой брови. Я сам, в конечном счёте, сливаюсь, как заробитчане, с фоном жизни и той стены.
Расскажу я отцу и про фото, на которое я наткнулся, прогуливаясь по этажам Радио Либерти и которое заставило меня остановиться. Шестьдесят восьмой год. Море возбуждённых чехов, как раз возле Музеума, который с тех пор нисколько не изменился, да что там с тех пор, - где-то в тех же коридорах есть фото, на котором Гитлер выступает на фоне Музеума, а он всё равно точно такой же, - так вот, море чехов обступило советский танк. На башне Т- 54 сидит солдатик и, сжав автомат, ошарашено смотрит на многоголовье. Мне показалось, что это украинец. Растерянный, даже смущённый. Россияне обычно самоувереннее, наглее. Точно, украинец. Растерянный совестливый селянин – селюк. Я за чехов, но мне его жаль. Мне его жаль, но я за чехов. Его сюда никто не звал. Он здесь оккупант. Он поднимет автомат, прикладом которого только что упирался в броню башни, его городской краснощёкий друг во чреве танка тронет рычаги, и это чехословацкое море откатится, роняя шляпы и зонтики, прижимаясь к стенам. По сути, так тогда и произошло. А через тридцать с лишним лет потомки этого селюка  появились тут по новой, опять же, не очень званы, рыть канавы и мыть ложки, прижимаясь к стенам. Ведь так? Так. Либо на чужой броне, либо при чужой посуде…  







[1] так в Украине называют людей, уехавших на заработки в другие страны
1 comment or Leave a comment
Comments
From: (Anonymous) Date: August 28th, 2013 01:39 pm (UTC) (Link)
Странная ассоциация - увидев заробитчане вспомнил вдруг "Гордубал" Чапека...
пМВ
1 comment or Leave a comment