?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
  ОНА: Голландец   явно загорелся, блестит глазками и… - Елена Мариничева
emarinicheva
emarinicheva
  ОНА: Голландец  явно загорелся,
блестит глазками и крутит головкой, как белочка, и Малыш тоже разошёлся, раскраснелся даже, - тыкают по очереди пальцами в экран, вскрикивают, подскакивают оба, как на футбольном матче. Сгребают из блюдца орешки в рот, а потом, не замечая, вытирают пальцы о штаны. Полное взаимопонимание, и слов не требуется, - интравербальная коммуникация, так это называется. Как дети, ей-богу. Все мужчины мира – это наши дети.

      За исключением войн, о да. И народных восстаний, и революций. Тогда они другие. Вся видимая история принадлежит им, мужчинам, - они умеют объединяться.

     Малыш каждый день брал камеру и шёл на Майдан, как на фронт, я же видела. Как-то моментально они сплотились, какой-то у них есть роевой инстинкт ,общность мальчишечьей ватаги. Мужская работа. Вскочил с постели, натянул штаны и куртку, я пошёл, не волнуйся, маленькая, чмоки-чмоки, буду звонить. В первый  же день, в полночь, когда позвонил Лёнин муж – не Лёна, как обычно! -  это проявилось: милиция получила приказ заблокировать протестантам из областей въезд в Киев, со стороны Одесской трассы на КПП дорогу перегородили бетонными балками, несколько тысяч человек сидят в машинах, информация только что из Интернета, сказал Лёнин муж, - и мой, который по утрам прочухивается минимум час, с кофе и душем, а  если уже лёг, то и бульдозером не поднимешь, через три минуты был в дверях, готовый как гончая к броску, и звенел ключами от машины, - я поехал, манюня, а ты садись на телефон, звони всем, у кого машина на ходу, пусть едут туда сами и передают дальше, нужно перевезти людей на Майдан. Три с половиной часа – и дело сделано, вернулся счастливый и завалился спать, сдирая с себя на ходу одежду и швыряя её на пол. Налетели, отбили, освободили, разлетелись. Всё.

    … Что-то летописное было в этих молниеносных мужских объединениях, похожих на военные маневры, что-то из «Летописи» Величко*, из наших сарматских боевых тактик – гайдамацкое, казацкое, повстанческое… Каким-то образом  в одно мгновение всё это перестало быть прошлым – и я увидела, как это происходило тогда: да  вот так и происходило, разве что технические средства за столетия изменились. Не нужно было зажигать огонь на сторожевой башне, потому что существовала спутниковая связь. Это было на второй день – я остановила такси ехать на Майдан, упала на переднее сидение с замершим на устах  первым в те дни вопросом ко всякому встречному: «Ну, что там слышно?» – а у водителя в салоне под оранжевым флажком работало радио – говорила радиостанция «Эра», и мы оба навострили уши: речь шла про попытку прорваться в Президентскую администрацию, про российский спецназ, мой Малыш тоже был где-то там со своей камерой, и я ахнула: о Боже, что же это будет?!

     Война будет, твёрдо и весело, будто скрежетнув зубами, сказал таксист, и тут я на него  взглянула. И испугалась: он говорил серьёзно. Острый, чеканный профиль  смугловатого брюнета лет тридцати с гаком, крючковатый нос, упрямый подбородок. Ему бы оселедец за ухо да люльку в зубы.

    Какая война, да вы что, да упаси Господи, залепетала я, но он меня не слушал: он смотрел на дорогу и продолжал свою речь – медленно, едко цедя слово по слову, так, словно молчал триста лет, и слова затвердели в нём, как минералы, - тяжёлые слова человека, не привычного к интеллигентской пустопорожней болтовне.

    А чего он ко мне лезет, а? Н е,   м и н у т к у (это он так заткнул мой открытый было миротворческий рот, потому как ему на фиг не нужен был мой ответ, он для себя уже всё знал), - чего он ко мне лезет? Это мой дом. Это мне решать, как я тут хочу жить. Чего он ко мне лезет? Ну и получит. Ох и получит. В леса уйдём. Будет ему партизанка.

    Я хотела попросить: не надо! – и не осмелилась. Его прищуренные, чуть татарские глаза (родом с Киевщины, сказал, из Сквиры) блестели недобро, зловеще. Вся народнопесенная романтика нашей козаччины-гайдамаччины испарялась из меня вместе с цыганским потом. Ну да, конечно, так это и было – сарматские степи, освящённые ножи, леса и схроны, грозная, жуткая красота и сила, которой с таким молитвенным ужасом восхищались наши романтики. «Кто хочет за веру христианскую быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертованным, колесованным, кто готов претерпеть всяческие муки за святой крест, кто не боится смерти – присоединяйся к нам!»* О господи.

    В салоне трещала рация, я слушала их таксистские переговоры: всё, Санёк, кончаю смену, а ты на Майдан  уже сделал ходку? ( Они все тогда делали в конце смены бесплатные «ходки» – развозили людей с Майдана, летучая конница, неусыпная городская стража, как в средневековье: останови одного, скажи, нужна помощь, - и за четверть часа слетится пол-автопарка, и какой Величко про них напишет, какой великий-малый голландец сможет втиснуть их в альбом, эти кавалерийские отряды ХХI-го  века, крылатое воинство мегаполиса, непобедимых киевских таксистов 2004-го?..).

По радио тем временем ведущий, прервавшись на музыкальную паузу – сбить напряжение, обращался к известной поэтессе - что бы ей хотелось сейчас услышать? и она попросила: пожалуйста, “Let my people go”. Пожалуйста, мысленно повторила и я, двигаясь навстречу нарастающему миллионному гулу, огням, все больше уплотняющемуся, по мере приближения к центру, людскому наплыву в полыхании оранжевых красок, - словно взметенному ветром листопаду лиц в странном, рембрандтовском свете, идущем невесть откуда: это мой народ, внезапно возникло в голове полной фразой, от которой перехватило дыхание, - пожалуйста, и хриплый голос Луи Армстронга просил о том же – пожалуйста, -вместе со мной, с поэтессой и ведущим в студии, с теми, кто шёл со свечками в руках петь на Майдане гимн, неумело положив руку на сердце, - выведи его. Выведи народ мой из Египта. Из этого предзимья, из самого тёмного времени года. На тихие воды, на ясные зори. Выведи, вызволи. В мир крещёный, в край весёлый. Вскрик пиццикатто, обрыв голоса, нутряной, утробный всхлип.

 

 

ОН:… На самом деле он клёвый чувак, этот Густав, и ластами шевелит, как надо: из того, что он выбрал, - с хорошим запасом, - я уже вижу, как он  в уме выстраивает композицию своего будущего альбома, - его действительно интересует Майдан, то есть люди на площадях и на улицах, а не сцена на Майдане, с её политиками и рок-звёздами: как грамотный визуал, он просёк то, чего в зуб не просекают политически замороченные журналисты, - что между Майданом и сценой не было однозначной прямой связи, что все эти собравшиеся люди, число которых каждый вечер зашкаливало за миллион,  все те недели жили и организовывались самоуправно, согласно своим  собственным силовым линиям и центрам тяготения, а сцена была лишь своего рода столицей, из которой мы ждали распоряжений, символическим княжим градом этой временной страны, - вот именно, страны, говорю я Густаву, земли обетованной, the Promised Land, и Густав не смеётся, не принимает это за шутку, а смотрит жадными глазами в ожидании дальнейших пояснений, - собственно, говорю я ему, мы в Киеве всю ту осень,   месяца три где-то, жили, ну как бы это сказать, - с нарастающим чувством братства, что ли (здесь меня опять заклинивает, не хватает слов, помогай, моя маленькая!), - возлюбив ближнего своего как оглашенные, это ещё до выборов, до первого тура началось, когда при виде смело выставленной напоказ оранжевой ленточки все аж расцветали, как при виде дорогого человека, вот так идёшь по улице или едешь в машине – и буквально купаешься в любви, во встречных ласковых улыбках, приветственных клаксонах и взмахах рук, и сам словно возносишься над землёй, готовый всех обнимать и целовать, такие все вокруг родные, хорошие и красивые, - а должен тебе сказать, что в ту осень киевляне стали неимоверно красивы, я никогда не видел на улицах столько красивых людей, клянусь! – помню, в середине октября, когда ленточки ещё были в дефиците и оранжевое только-только начинало появляться в одежде, по Крещатику шла девушка с распущенными огненно-рыжими волосами ,   демонстративно держа перед собой обеими руками,  словно зажжённый факел, букет таких же огненных осенних листьев, я тогда аж зарычал, что со мной нет камеры, так она шла, - как сама Ника, как жрица свободы, - и весь Крещатик глядел ей вслед с восхищением и любовью, это сплошное тепло, благодарность, доверие ширились и ширились без конца, мы были словно Божьим Градом,  the City of God, мы жили так, как надо жить, как вообще должны бы жить люди на всей земле, всегда и везде,  you see?.. И когда сотни тысяч прибывших запрудили город, двери наших домов открылись нараспашку, как объятия, и мы повалили пачками, десятками тысяч на Майдан, в Дом профсоюзов, где расположился штаб, и говорили – у меня есть свободная комната, а у меня две, а у меня загородный дом стоит пустой, могу разместить душ сорок-пятьдесят, а я хочу помочь деньгами, а у меня есть десять мешков картошки, а у меня ничего нет, так дайте хоть метлу в руки, - на  стенах и автомобилях появились надписи «Любовь победит!», и она таки победила, кто бы мог подумать, что в нас во всех живёт столько любви, стоило только освободиться от страха, прорвать его, как плотину, - и любовь, сдерживаемая бог весть как долго, отмериваемая доныне скупыми порциями только  для близких , разлилась на все стороны, как океан света, осветив самое тёмное время года, - после победы трёхмиллионный город, прикинь-ка, ещё с месяц жил без аварий на дорогах, все  спешили друг другу уступить, чуть ли не раскланиваясь, и преступность в городе упала в десять раз, и улыбались друг другу на улицах, как в селе, где все всех знают и здороваются с незнакомыми, ещё не одну неделю сохранялось это ощущение – что первому встречному можешь сказать: привет! – и тот радостно откликнется,  будто этого только и ждал, - любви было так много, что одно время казалось – мы можем залить ею весь мир, не то что тот пригнанный ясирь невольников под иными флагами (от которых они избавлялись, бросая где попало, чуть только их надсмотрщики отворачивались!), жаль, что я не могу всего этого как следует сказать по-английски, но Густав, похоже, каким-то образом и так меня понимает, каким-то образом попадает на нашу с Малышкой волну, - и почему, говорю я (меня уже попёрло,  этот вопрос я ношу в себе с того самого дня, когда, растерянно стоя на Крещатике с незажжённой сигаретой в зубах, понял, что всё закончилось) – почему нельзя жить так всегда, какого хрена мы так паршиво всё устроили на этой земле, ведь если можно и месяц, и два,  и не горстке мам-Терез, а миллионам обыкновенных, в меру затурканных людей, значит, в принципе -  можно?.. и это вовсе не было трудно – это было так, будто ты плыл-плыл по жизни год за годом, с трудом, с усилием, отплёвываясь и отталкивая дерьмо, как-то барахтаясь по собственному разумению, сколько хватало сил, - и вот, внезапно – попал в течение, и словно гигантский подводный гольфстрим подхватил и понёс тебя с бешеной скоростью, с грозным, вышибающим дух гулом (звук!.. звук, черт  побери, вот чего не хватает этим снимкам, чего не может передать ни один альбом! – круглосуточного гула миллионной толпы, ухающего грома скандирования, усиленного городскими стенами, эха, которое гогочет аж за Днепром и, после нескольких дней громыхающего бессонья, начинает гудеть у тебя под черепом, все те дни, особенно первую неделю, продолжалась эта нутряная озвучка, этот восторг вознесения,  будто кровь твоя включилась и гремела саундтреком, с рёвом несясь по жилам, как людская масса по улицам и туннелям подземки, будто ты сам расширялся до размеров целого города, и, собственно, ты должен бы сгореть от перенапряжения, как включённый в розетку на сто тысяч вольт, и если это не происходило, то только потому, что сам для себя, со своей отдельной жизнью, ты временно перестал существовать, - то, что было твоим и  ничьим больше, отодвинулось куда-то на задний план, зависло, как программа на мониторе в ожидании перезагрузки системы, потому что перед лицом надвигавшейся угрозы, в собственной твоей жизни уже не могло быть убежища, - ни в доме, ни в работе, и мы вышли все вместе не просто из квартир на улицы, а за границы своих жизней, за границы собственного «я», - и тогда-то, стоило лишь всем одновременно эти границы переступить, как открылся и заструился, словно пелена упала с глаз, и пошёл шириться бескрайний океан любви, и выплыла из него наша Земля Обетованная – показалась на несколько недель, обрела реальные формы и очертания  – и стала распадаться, постепенно оседая назад, утопая в грязной политической пене переговоров, соглашений, авантюр, возни групп и кланов, в будничных парадах человеческой пошлости…), - в том-то и дело, говорю я, что это оказалось совсем рядом,  только как будто за стенкой, в другом измерении, но она существует, она досягаема, наша страна возможного, - как подводное течение, как подземная река: мы подняли её наверх, мы единым гигантским пробоем её вызволили, выпустили на свободу, - и она прошла, прогрохотала сквозь нас, обжигая живым полыханием – и снова спряталась из вида, мимолетная, летучая, как миф, как та Сарматия, про которую говорит моя Малышка, наша идеальная отчизна, где мы должны бы жить и за которую готовы были умереть, почему же нельзя удержать её навсегда?.. Почему самое большее, на что мы способны, - это увидеть её один раз, а потом  лишь вечно о том рассказывать, подтасовывая свидетельства, чем дальше, тем  увереннее подлатывая правду враньём, переписка, перерисовка, скромная фальсификация, правка в фотошопе – и так до твёрдого, как хрустящая сахарная глазурь на зубах, застывшего глянца, которому уже никто не поверит, и нужно будет вновь отправляться в очередной поиск Обетованной Земли?..

 

 

      ОНА: В нашей культуре нет страха, говорит Густав. No memory of fear.

      Мы с Малышом таращимся на него в  недоумении. К чему это он?

      Мы легче поддаемся манипуляциям, чем вы, объясняет он. У нас нет иммунитета. Мы не способны разглядеть настоящую угрозу.

   Ишь ты.

     Например, поясняет он, возьмите рекламу. Сколько там замаскированного насилия. Девушка выталкивает из лодки парня, ребёнок родителей из машины, - чтобы завладеть пакетиком чипсов. Это воспринимается как юмор. Когда говоришь про визуальный фашизм, на тебя смотрят как на психа. Считается, будто фашизм, коммунизм – это всё в прошлом. Люди не видят, как ими манипулируют с помощью тех же методов. Как их загоняют в камеру виртуальной реальности. Когда что-то случается по-настоящему, мы беззащитны как дети. Как те дети, которые, поссорившись, убивают одноклассника, а потом удивляются, почему он не встаёт, ведь в компьютерной игре на новом уровне все убитые всегда встают. Смерти нет, это только симулякр. Нас приучают жить среди симулякров, и нам не страшно. У нас нет антидота.

  Мы молчим, потому как что же тут скажешь.

  Это, конечно, частный пример, я понимаю, говорит Густав извиняющимся голосомь.

   Я,кажется, тоже начинаю понимать.

   Милый парень, он взыскует иммунитета. Валандается по миру, сущий Летучий Голландец,  снимает и издаёт свои ближневосточные, балканские, восточноевропейские и какие-там-ешё альбомы, потому что ищет способ опереться на реальность. Противопоставить натиску симулякров подлинные пот и кровь, любовь и ненависть. Увидеть и показать другим  мир в местах разрыва непроницаемо-липкой информационной плёнки: там, где только и обнажается истинная, несотворенная природа вещей, как мясо в открытой ране.

   А знаешь, припоминает вдруг Малыш, наш бывший президент, тот, что спрятался во время революции на даче, говорят, тоже не поверил, когда увидел по телевизору трансляцию с Майдана. Был уверен, что это смонтированное на компьютере видео.

    Мы смеёмся, все трое, объединённые общей волной бессловесного взаимопонимания и странного облегчения. Как будто все мы чего-то за этот вечер достигли, одержали свою маленькую победу. Что-то отстояли, какой-то клочочек реальности, словно протёрли стекло – и через него брызнуло солнце. Слушайте, говорю, ребята, а не пора ли нам выпить?.. Тьйакую[1], - с готовностью басит Густав единственное слово, которое выучил по- украински, и мы снова дружно хохочем, на сей раз уж вовсе беспричинно.

   Парни выметаются мыть руки, а я в последний раз бросаю взгляд на экран монитора. Там, ракурсом снизу, - ощерившийся ряд серых щитов, а внизу, под ними, - цветы и зажжённые свечи: кажется, они будто прорастают из земли, сквозь асфальт, сквозь утоптанный слой тысячелетнего снега, - сгустки огня, размытые пятна света,  окружённые на снимке неправдоподобно яркими аурами.

      

                  

 

 

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

Ст. 12 «Летопись» Величко…

Самоил Величко – историограф и писатель конца 17 – начала 18 веков (точные даты рождения и смерти неизвестны). Автор «Летописи событий в Юго-Западной России в 17 веке» (напечатана в Киеве в 1848 году.)  

 

Ст.12 «Кто хочет за веру христианскую…» – из «Истории запорожских козаков» украинского историка, археолога и писателя Дмитрия Яворницкого (1855 – 1940)- такими словами зазывали в 16-17вв. в козачье войско. 



[1] Дякую – благодарю (укр.)

Tags: ,

8 comments or Leave a comment
Comments
pan_andriy From: pan_andriy Date: December 30th, 2007 12:26 pm (UTC) (Link)
Очень правильный текст.
Поэтому так и испугались выродки, которые привыкли всем рулить, потому и уничтожают Киев, потому так активно десакрализуется Майдан.
По сути вся история - противостояние нормальных людей дегенератам.
aarkhangel From: aarkhangel Date: December 31st, 2007 11:32 am (UTC) (Link)
Спасибо за перевод, надо бы купить книжку, а то, к стыду, Забужко ничего не читала. Дала ссылку паре знакомых с России. Задумались )))
emarinicheva From: emarinicheva Date: December 31st, 2007 02:17 pm (UTC) (Link)
Книжку купите - не пожалеете. Мой любимый рассказ у Оксаны - "Девочки" ("Дiвчатка"). Как и "Полевые исследования..." - это что-то между прозой, поэзией и публицистикой. И то, и другое издано в Москве в моем переводе.А "Густав" - ближе всего к публицистике.Очень хочется мне, чтоб как можно больше людей в России его прочитали.А то ведь благодаря официальной пропаганде "Майдан" в России - чуть ли не бранное слово...
ol_lis From: ol_lis Date: March 13th, 2008 11:17 pm (UTC) (Link)
это хорошо.

действительно, нужно почитать забужко. ну, прочитать это в оригинале. )
emarinicheva From: emarinicheva Date: March 14th, 2008 05:46 am (UTC) (Link)
Прочтите непременно. В оригинале это опубликовано в ее книжечке "Let my people go" (там же есть мое интервью с оксаной об Оранжевой культуре, взятое из той же "Новой газеты" (первоисточник :)) - на этот раз - для книги - Оксана переводила нашу с ней работу с русского на украинский :)
ol_lis From: ol_lis Date: March 19th, 2008 11:04 am (UTC) (Link)
дякую! )) дааа, варто все ж таки більше звертати уваги на ...сучасних авторів )))
chomabrut From: chomabrut Date: October 7th, 2008 08:34 pm (UTC) (Link)
спасибо. замечательный рассказ. замечательный перевод
emarinicheva From: emarinicheva Date: October 7th, 2008 09:26 pm (UTC) (Link)
Воспринимаю как комплимент. но все равно - приятно...
8 comments or Leave a comment