?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
рассказ Оксаны Забужко в переводе Елены Мариничевой - Елена Мариничева
emarinicheva
emarinicheva
рассказ Оксаны Забужко в переводе Елены Мариничевой
 Этот рассказ - о Киеве конца 2004-го года. Об Оранжевой революции, то есть, которую так боятся власти предержащие в сегодняшней России. Почти публицистика.
Дорогие поляки! Здесь есть и про вас.

Оксана Забужко                                                                              
                              АЛЬБОМ ДЛЯ ГУСТАВА

                               Перевод с украинского Елены Мариничевой

ОН:… Сейчас, когда меня спрашивают, что в те дни было самое трудное, -

а такой вопрос я не раз уже слышал от иностранцев, этот Густав не первый, спрашивают обычно из вежливости -, просто, чтобы что-то спросить, потому как всё, что они запомнили из своих ящиков и газет, - это то, что в Киеве больше миллиона народа ( сколько точно, всё равно никто не знает и никогда уже не узнает!) три недели стояло на морозе под снегом, а украинскую зиму они представляют себе наподобие азиатских степей: птицы коченеют на лету, язык примерзает к металлической ложке, - и теперь рассчитывают услышать какие-нибудь голливудские страшилки про отмороженные щёки, ампутированные конечности, что-то в духе Джека Лондона – go West, my son, go West, my country,  покорение Запада ( а они уверены, что мы боролись именно за это – за покорение Запада!) всегда должно, согласно их мифологии, сопровождаться суровыми мужскими подвигами, и они готовятся от тебя услышать то, что сами себе напридумывали, чтобы, сочувственно качая головой, говорить «Вау!» – когда об  этом спрашивают, я каждый раз будто упираюсь в глухую стену в себе самом, в собственное нежелание что-либо объяснять, путаясь в своём косноязычном английском, лепетать, что «трудно» – это не совсем то слово, оно совсем не подходит к тому, что переживалось нами напротяжении тех трёх недель, что, наоборот, «трудно» было скорее потом, когда всё закончилось – когда начался энергетический отлив, и нужно было расходиться по домам,   снова больше никто – никому, и хоть сколько щёлкай посреди улицы сломанной зажигалкой, тщетно пытаясь закурить, уже не метнутся к тебе услужливо со всех сторон десятки рук с огоньками наготове (помню, как я растерялся, когда  впервые это НЕ  произошло: за те три недели я уже успел забыть, каково это  – быть одиноким в толпе, а тут прошло всего несколько дней,  тот же Крещатик, и люди те же, только теперь они спешили себе кто куда в предновогодних хлопотах, и никому не было дела до того, что у какого-то мудака не зажигается сигарета, - и так, на мгновенье словно ослеплённый  холодом этой, внезапно образовавшейся пустоты там, где ещё недавно, вот только-только клокотало такое плотное любовно-родственное тепло, пустоты, похожей на ту, что оставляет в тебе смерть любимого человека, я наконец окончательно понял и поверил, что всё действительно закончилось, - мы снова начали рассыпаться, рас-превращаться в обыкновенную уличную толчею, как в любом другом городе мира, и нужно снова учиться жить по-старому, словно никогда и не знал другой жизни…), - вот чтО было действительно трудно, как возвращение с войны, пусть даже с победой (это сравнение почему-то кажется мне чрезвычайно удачным),  you see,  Густав, понимаешь?.. Густав кивает и уважительно басит «йо», он славный человече, только ни фига он, ясное дело, не понимает, шкипер голландский ( рыжие бакенбарды у него в точности как у шкипера, разве что трубки не хватает, Малышка, увидев его, фыркнула: Летучий Голландец! – вроде как карикатура на национальный стереотип, но таких карикатурно-стереотипных людей у всех народов на самом деле хоть пруд пруди, и только из-за заученного нашего недоверия к национальным стереотипам воспринимаешь их как странность). Единственное, что Густава по-настоящему интересует, это фотоснимки, - вот в них он действительно понимает, что «йо», то «йо», - цепким глазом мгновенно выхватывает из файла те, которые просит увеличить, и я, собственно, мог бы заткнуться и ничего ему не объяснять, в конце концов, разве снимки не говорят сами за себя, но мне   не даёт покоя подозрение, что ему и мне они говорят совсем различное: он не был тогда в Киеве, и  видит сейчас перед собой только тьму-тьмущую людей на городских улицах под снегопадом, некоторые ракурсы очень хорошо получились ( это когда мне удалось влезть на дерево и снять оттуда улицу Грушевского, - сквозь кружево заснеженных ветвей, аж до самого горизонта, оранжевое людское море…),  ну и, конечно, крупные планы, прекрасные лица – старые, молодые, вдохновенные, смеющиеся, со слезами счастья на глазах, с распахнутыми в радостном крике ртами (а вот этого редкозубо-сияющего пацана в чёрной лыжной шапочке с оранжевой лентой Густав пробегает, едва скользнув взглядом, - это уже было выше, возле Верховной Рады, там тоже несколько неплохих кадров получилось; пока я карабкался на обледеневшее дерево, а Вовчик держал камеру, пацан взялся держать мою куртку, женщины охали, жалея меня: да он же там замёрзнет, да как же без куртки! – ничо-ничо, сурово отвечал Вовчик, его любовь к Родине греет, - и пацан, задрав голову, светился снизу той завороженной улыбкой, которая у многих тогда не сходила с лица, как приклеенная: рот непроизвольно-блаженно растянут до ушей, как бывает, когда стоишь на ветру на вершине горы или в открытом море взлетаешь на волне на виндсерфинговой доске, - от восторга перед величием стихии, большей, чем может вместить человеческое воображение; пацан приехал из Ровно, в первый же день,   и рассказывал нам, как ехал ночью, - вся Житомирская трасса была освещена как днём, все машины мчали на Киев, казалось,  вся Украина снялась с места и, трубя клаксонами, мчит на Киев, а по обеим сторонам  дороги горели костры, стояли крестьяне из придорожных сёл и махали вслед флагами, «другой такой ночи у меня в ж и з н и[1] не будет», говорил пацан, если я это переведу теперь Густаву, он наверняка подумает – так говорят о ночи с женщиной, но тогда нам такое сравнение и в голову бы не пришло, ведь то, о чём рассказывал пацан, было и нашей ночью тоже, , - нашей , всех слушавших общей ночью - необозримой океанической волной,  на сотни километров вокруг бурлившей, клокотавшей и с прибывающим грохотом прорванной плотины несшейся сквозь тьму на столицу, заранее побивая своей громадой всё, что сдуру захотело бы ей воспротивиться, и мы были горды ею так же, как и он, я попросил разрешения его щёлкнуть, и вот он – обыкновенный снимок блаженно улыбающегося пацана в чёрной лыжной шапочке, ничем не примечательный, кроме разве что оранжевой ленты, но такие ленты, опять же, были у всех, ну что ж, листаем дальше…).       

  Малышка приходит спросить, не хотим ли мы кофе, и, получив отрицательный ответ, немедля смывается, - могла бы и остаться, помочь мне, всё-таки она куда лучше моего говорит по-английски, а я тут мучаюсь как даун, подыскивая слова, Густав говорит «йо» и не фига не понимает, единственные, кто нас по-настоящему понимал, были поляки, вот с ними действительно было полное «йо», и объяснять ничего  не требовалось, - поляки переживали то, что происходило у нас, как свою вторую молодость, вторую «Солидарность», с первого дня, когда прибыли польские парламентарии и я увидел на 5-м канале их тётку,  стоявшую на сцене Майдана  с тем же выражением лица, что и у наших стариков, воздев два пальца вверх «викторией», будто благословляя нас этим жестом, я сразу понял, что поляки в порядке, - даже их молодёжь, не заставшая «Солидарность», умела узнавать её в том, что видела в Киеве, они получили ключ от своих родителей, получили партитуру к этой опере и умели её читать, и ещё что-то чуток просекали немцы, «осси», - эти тоже вспоминали по аналогии своё: восемьдесят девятый, падение Стены,  wir sind das Volk, но у них это было уже больше на эмоциональном уровне, без въезжания  в подтексты, - все же прочие просто слонялись в толпе,  ловя свой драйв от размаха людской стихии, свою порцию адреналина – виндсерфинг на халяву, революционные каникулы в столице какой-то мутной экс-советской республики, расположенной где-то в азиатских степях между Албанией и Белоруссией,  и они от души кайфовали от своих этнографических открытий на этой территории ( какой большой у вас город, удивлённо повторял британский оператор, с которым мы тогда пол-дня снимали вместе), - от того, что мы, албанорусы, почему-то не греемся на морозе водкой и все три недели уличного стояния держим сухой закон (так они уяснили себе, что мы не россияне!), - что мы не бьём  окна, не крушим витрины, и вообще, вопреки ожиданиям, ничего и никого не бьём, ни одного расквашенного носа на предъяву дядям в Москве и Вашингтоне, грозившим тем временем на весь мир албанорусской гражданской войной, новыми Балканами, так что своим поведением мы, сами того не ведая, хорошенечко вставили  не одним только москалям, просто москали оказались неповоротливыми, как медведь на бэтээре, и не смогли вовремя вывернуться, а вот шустрые американские дипломаты, все время прочно просидевшие было за печкой в ожидании, чья возьмёт (не покинувшие территорию посольства даже в ту стрёмную ночь, когда  палаточный городок ждал атаки и обратился ко всем аккредитованным в городе  чужестранцам с просьбой выставить на Майдане международный «санитарный кордон»!), - эти молодцы, ничего не скажешь, сориентировались в мгновение ока и,  не успел ещё остыть Крещатик, как они уже наперебой трубили своей прессе о том, как это они тут нас, албанорусов,  круто научили чтить демократию и законность (тем временем Густав пропускает ещё один снимок, ничего ему не говорящий: окно жилого дома на Грушевского, в нём рука с оранжевым чайником, если увеличить,   было бы видно  - рука старческая, ссохшаяся до куриной лапки: бабушка явно неходячая, только так, из окна, и  способна присоединится к колонне демонстрантов, помню, как, идя в колонне, услышал, что впереди начинают скандировать что-то необычное, оказалось: «Б а – б у ш – к а!» - кто-то заметил этот чайник, раскачивающееся, поднятое вверх слабой рукой оранжевое пятно в окне, и головы начали массово поворачиваться в ту сторону, что там, что такое? – вон, вон, гляди-гляди! – и я тоже закричал вместе со всеми: «Б а – б у ш –ка!», и навёл объектив, сморгнув слезу, - почему-то ничто не прошибало меня в те дни на слезу так, как именно старушки, днём и ночью ковылявшие на Майдан, оскальзываясь на круто сбегающих вниз  улочках, несшие в палаточный городок весь свой пропахший убогой старостью скарб: вязаные шарфики и носки из старых комодов, несколько завёрнутых в чистую тряпочку горячих картофелин, которые коменданты принимали от них почти торжественно, тоже, наверное, с комком в горле, хотя за минуту до того буквально молили дамочек в норковых шубах и подъехавшего на «Лендровере» владельца французского ресторана с полным багажом провизии: люди, не несите больше хавки, девать  некуда!.. – глядя на этих бабулек, на их упрямую, молчаливо-цепкую выносливость, - век не забуду ту, что носила из дома чай в поллитровом термосике,   в гуще людей его хватало на три неполных стаканчика, три секунды разлива, - и бабулька со своим термосиком медленно ползла назад домой по обледеневшей Михайловской заваривать новую порцию, сколько же таких ходок на дню-то проделывала?! – я впервые по-настоящему поразился их страшной, какой-то земляной, нутряной жизненной силе, которую не сломили ни голод, ни войны, ни лагеря, никакие выпавшие на их век ужасы, вплоть до нищенской старости, - так, словно весь тот рабский труд вытерпливания жизни, которому они отдавались десятилетиями, был всего лишь дурным сном истории, розыгрышем, идиотским пари,  которое чёрт заключил с Богом об Иове – и проиграл к своей чёртовой бабушке, потому что на смертном одре эти высушенные Иовы,  без всякой надежды на стада и пастбища в награду, из последних  сил поднимали в окне немощную лапку, салютуя свободе, - и я тогда подумал, что уж если искать точный образ этой революции, образ  нашей «Свободы на баррикадах», то это должна быть не юная красотка с оранжевой гвоздикой перед кордоном спецназовских щитов, как бы это драйвово не выглядело на плакатах, - а та сгорбленная,  будто многовековая ,никакими годами неуничтожимая  и несгибаемая старушка с Михайловской с её тремя глотками горячего чая: грейтесь, деточки, дай вам Бог силы, - вот это была бы настоящая правда про нас, да только кому  на фиг нужна в виде символа старческая плоть?..)

  

 

   ОНА: …Малыш явно надулся на меня за то, что оставила его одного  разбираться  с этим голландезом, но что поделать, если мне уже невмоготу в тысячный раз перемалывать языком одно и то же! … Не могу, хоть убей. Чем больше об этом говоришь, тем больше повторяешься, а потом вдруг обнаруживаешь, что в процессе говорения сдохло любое мало-мальски живое ощущение тех дней, - остались одни слова, механические блоки, как на магнитофоне, и вот уже весь разговор тупо съезжает на политику, на картинку в телевизоре, цены на нефть, правительственный кризис, борьба с коррупцией, полный маразм. Тьфу. Нет уж, пусть этот Густав издаёт себе свой «восточноевропейский альбом» с киевским «революционным» разделом как ему заблагорассудится. Без меня, ребята. Хорошо,  хоть так снимки Малыша пригодятся, а то сам он  ещё бы год не удосужился с ними разобраться . Но только, пожалуйста, --без меня.

    …Тот альбом, который могла бы предложить я, (интересно, кому?) всё равно никто не захочет издать. Мир  так поглупел, что живёт исключительно в настоящем – покуда на экране мелькает картинка. Время  не ускорилось, оно просто распалось. Реально лишь то, что можно пощупать.  Attention span – так, кажется, это называется? Этот  span  у нас уже как у цуцика. Сегодня в одной стране революция, завтра в другой и на другом континенте. Или, если не революция, то теракт, или ураган, или ещё какая-нибудь беда, которую мы забудем в следующую же минуту, едва только на экране переставят кассету. Главное, чтоб перед глазами всё время мелькало что-то новенькое, и не нужно было ничего удерживать в памяти. Не устанавливать в голове никаких связей между прошедшим и  настоящим , потому что это ужасно напрягает. А нас не учат напрягаться, нас учат расслабляться. Полистать альбомчик, в лучшем случае, поводить глазами  - слева направо, сверху вниз. Или  ещё   channel-surfing, святое дело. И Интернет туда же: клик, клик. Картинки, клочки,, фрагменты. Где я это читала?.. А фиг его знает, да и какая  разница. Relax, and take it easy. Главное – не перенапрягаться.

   …И что интересно – я ведь сама историк, так на кой, спрашивается,  сдался весь мой истфак, и мой магистерский  диплом (про разгром Кирило-Мефодиевского братства 1847 г., нашу первую,  удавленную в колыбели, буржуазно-демократическую революцию, как-никак!), и моё просиживание в архивах (выпотрошенных!), и поездка в Москву, куда ещё чёрт-те когда, осенью 1991-го, в тот короткий промежуток, когда независимость уже была провозглашена, но СССР ещё формально не распался, гебешники вывозили  из архивов всё подряд, в лихорадочной спешке заметая следы, - вся моя так называемая квалификация, на кой она сдалась, если и я в  ноябре, уже в дни Майдана, на  пике самого что ни есть массового, начиная с XVII  столетия, украинского движения, так туго, со скрипом, словно отворяя заржавевшие двери, начинала понимать – и узнавать,   всё ещё не веря себе: неужели правда?.. Неужели всё, о чём до сих пор только в архивах и книжках читалось, - оказывается, туточки, вот оно, живо-живёхонько, никуда не девалось, мамочка родная, только никто уже этого не узнаёт?!   И тоже ведь не своим умом доперла –  невольно дал наводку один немецкий журналист, теперь уже и не вспомнить, сколько их через твою голову, как через майдан, протопотало, - водили мы его ночью по всему «фронтовому» периметру, Институтская – Банковая – спецназовский кордон перед Президентской администрацией – Шовковичная – Лютеранская – Крещатик, возле полевых кухонь сидели грелись, дядька из Сумской области рассказал, как в их городке перед вторым туром бандюки ходили от бара к бару и всех посетителей заставляли пить за кандидата от власти, а кто отказывался – били, да так, что его товарищ попал в реанимацию, я переводила, возбуждённый и порозовевший немец всё это записывал, - а  на обратном пути, с мальчишеским восторгом посверкивая глазенками, сказал: как здорово, мол, подумать только, - вы же  никогда не знали демократии, не знали justice,   всё время у вас была деспотия, русские цари, террор, насилие, и вот как массово теперь поднялся народ защищать своё право, разве это не чудо?..

 

 

 

Tags: , ,

8 comments or Leave a comment
Comments
ol_lis From: ol_lis Date: March 13th, 2008 09:26 pm (UTC) (Link)
да...

а первоисточник?.. )
emarinicheva From: emarinicheva Date: March 14th, 2008 05:38 am (UTC) (Link)
Олена, Вы шутите?
ol_lis From: ol_lis Date: March 19th, 2008 11:07 am (UTC) (Link)
почти нет. - привычка к сетевой жизни включает в себя и представление , что любой текст из тех, с которыми возился, может лежать под рукой и почти в любой быть вытащен на свет божий.
или - вы, вероятно, в смысле авторских прав? молчу, молчу. и приношу извинения. )
(Deleted comment)
emarinicheva From: emarinicheva Date: November 23rd, 2010 07:16 pm (UTC) (Link)
Рада.
Вот можете ещё глянуть. Это мы с оксаной забужко делали материал перед решающим туром тогдашних выборов:
"Что такое Оранжевая культура?"("Новая газета" 21декабря, 2004):
http://www.novayagazeta.ru/data/2004/93/37.html
(Deleted comment)
emarinicheva From: emarinicheva Date: November 23rd, 2010 07:22 pm (UTC) (Link)
Странно. У меня работает.Тогда просто наберите в поисковике слова: "новая газета, что такое оранжевая культура, Забужко" - этот материал сразу выйдет.
(Deleted comment)
8 comments or Leave a comment